Письма домой.

Поесть и записать.
Так разом вера обуяла.
Как будто слова семи апостолов,
которых мало.

Но все равно привязанность дана.
Немного чувств, которых как попало
почувствуешь внутри.

Вера – тот пенал, из которого карандаши торчат.
И тихо их вытаскиваешь по два, по три
и пробуешь помыслить без начала.

Так вот, теперь еда – такое расстоянье.
С него дана беспечности цена
и мера, когда ты слаб,
но чувствуешь успех.

Когда ты слаб,
ты за любой ухватишься разбег.

31 января 1992, СПб

*****

Письмо домой - 1

Ем и живу нормально. Вчера и позавчера гулял по парку,
он рядом с нами – его видно из моего окна.
Здесь особое небо. Оно такое как в Саратове
в середине лета - блеклое, выцветшее.
Стоял мороз, под ногами скрипел снег,
и чувства накладывались друг на друга – то зима, то лето.
Было в этом что-то от ожидания весны.

Ее ждешь всегда как чудо, соединяя несовместимое.
И она приходит, приносит тепло, дожди,
другие мысли о себе и мире, давая снаружи
подтверждение тому, что было лишь внутри.

Я был далеко от родной земли, в другом времени года,
со мною не было ничего из моих прежних дел -
я оборвал их все, сразу, уехав, не попрощавшись
даже с близкими друзьями – но чувство, что он, дом
где-то рядом, не покидало меня.

Я вернусь в него, под этот блеклый круг
знакомого с детства неба, оставив в себе навсегда
чувство холода и зимы – некую отстраненность
и возможность задать себе вопрос «А как было без него?»,
которые теперь связаны у меня с ним.

23 февраля 1992, СПб

   *****

    Письмо домой - 2

Как там у вас? Все свищет ветер,
и снег мохнатый – ты пишешь – летит вперед?
У нас - как прежде: дела, обеды.
Никто не скажет, что это впрок.
Да нет, все в общем правильно,
вот только «первое» - мне надоело им поить живот!
И каша. Слишком много меры необходимо,
чтобы соединить созвучие этих необходимых развитию,
но таких неперевариваемых нот.

Ты скажешь: ешь, не голодай, ходи в столовую.
И будет верным этот слог.
Но как, когда мой аппетит – моя вселенная -
весь в комнате, заставленной вещами и предметами?
Я б жить без них не смог!

Пойми: я – рак, моя душа в жилище.
Мне выйти лишний раз на улицу,
что бездну перейти!
А есть и жить – так надо в одном месте,
иначе отвернется от меня мой Бог.

Ты говоришь, что дочь растет,
что у нее два зуба, и она край чашки
ими бьет? Как хорошо! Так щелкни перед ней
всей челюстью и покажи зубастый рот.
Пускай растет, пускай живет всей прелестью,
топорщит носик и кого-то ждет.

Я приеду, привезу с собой планету,
обвалюсь на вас, чем только бы подумать мог.
Я уехал – повторю как эхо. Я уехал, - и ткну себя,-
чтоб он вернуться мог.

8 февраля 1992, СПб

   *****

  На берегу залива

Я повторю, я повторю, я вспомню
огромный магазин, пустые залы
однообразный ассортимент товара.
Все это - на берегу залива.
Ряд серых высоких зданий,
вытянувшихся стрелой к побережью.

Я повторю, я повторю, я вспомню
сырой петербургский воздух,
отяжелевший в присутствии весны и моря,
благо остров, на который я приехал,
вмещал то и другое одновременно.

Мне не забыть, как я стоял
на суше или на том, что можно назвать ею –
на нее наползало ледяное одеяло,
и было не понять, где берег.
Передо мною был залив в тумане,
покрытый льдом, и тихо.

И там я впервые понял, что значит быть поэтом -
я стоял и слушал море,
хотя оно было закрыто.

Небо висело низко, сплошной пеленой над городом и заливом, лед крошился под ногами возвращающихся рыбаков, воздух, начинающий жить по законам плюсовой температуры,
освобожденный от уз ледяного кристалла,  пропускал через себя любой шорох,

и каждый звук был слышен ясно,
со стереофоническим эффектом,
как взорвавшаяся петарда,
прозвучавшая всем пространством раскинувшегося залива
сразу –
этого местечка земли, куда меня занесло или прибило течением гольфстрима судьбы,
где я научился слышать сырой проводящий воздух.

 15 марта 1992, СПб
 5 марта 1994, Саратов

*****

Наташка, привет. Как-то давно я тебе не писал.
Зато звонил – сегодня. Как получишь письмо, вспомни -
сегодня тридцатое марта, выпал снег, мы с тобой говорили
о том, что в городе тепло. В том городе, где жили я и ты,
где мы снимали дом и за него платили,
вначале восемьдесят, потом сто рублей.

Этот дом я нашел, когда ты была уже беременна,
когда носила под сердцем то, что теперь уже ходит.
Мы прожили в нем год. Осень, зиму, весну, лето, снова осень.
Чуть-чуть не дотянули до годовщины.
Я уехал в конце октября, за две недели
до твоего дня рождения, после которого
через два дня была наша свадьба.
Но к этому времени мы уже в этом доме жили…

К нам ездила твоя мама, и моя ходила.
Бывали друзья, подруги, захаживал хозяин
или его жена или один из братьев близнецов,
которых мы не различали.
Тысячи мелочей быта, о которых не забыть.

Мы прожили в этом доме год. Ровно столько,
сколько было нужно, чтобы определиться во времени
и в себе, чтобы понять свойства жизни под одной крышей.
Теперь я в отъезде, между мною и тобою год,
который мы не прожили пока были вместе.
Нет ничего вещественного кроме твоих писем
на моем столе. Чтобы нас еще могло соединить?
Только память, только небольшая возможность
продумать свой ход впереди,
да гул созвездий у нас в башке.

30 марта, 5 апреля 1992, СПб

Олег Гадецкий